bodybuilder2007 (bodybuilder2007) wrote,
bodybuilder2007
bodybuilder2007

Category:

Д. Н. Мамин-Сибиряк о Златоусте (1886)

Отрывок из очерка «По Зауралью». Очерк написан в результате поездки писателя по Южному Уралу летом 1886 г. Рукопись хранится в Свердловским областном государственном архиве (Фонд 136, оп. 1. дело №41, листы 1—58).

Интересно было прочитать о Златоусте конца XIX века. Делюсь находкой. Вот что пишет Д. Н. Мамин-Сибиряк о Златоусте и златоустовской природе в 1886 году (главы 7, 8). Кстати, писатель всячески восхваляет природу, но при этом очень негативно отзывается о самом городе.

"Подъем к Златоусту обставлен такими горными панорамами, что решительно не знаешь, куда смотреть — так везде хорошо. На наше счастье, день разгулялся, и все видно было отлично. Впереди крутым обрывом все выше и выше поднималась так называемая Уральская Сопка, т. е. громадная каменная скала, занимавшая вершину нашего перевала. Достаточно сказать, что подъем к ней идет целых четырнадцать верст. По мере поднятия пред вашими глазами все шире раздается горная даль — это целое море, застывшее в момент наибольшего волнения. У самого горизонта последние волнистые линии тонут в туманной дымке, сливаясь с облаками. Особенно хорош вид от Уральской Сопки назад, к Миясскому заводу, до которого отсюда больше тридцати верст. Можно было рассмотреть даже белевшую, как свеча, заводскую церковь и желтоватое, неясное пятно построек. А впереди Сопки, в глубокой котловине уже вырезывались белые церкви и каменные дома Златоуста — вид, действительно, замечательный и невольно поражает своей оригинальностью. Спуск от Сопки идет еще круче подъема, и на тяжелом экипаже без тормоза не обойдешься.

— Вон сколько гор-то расселось...— говорит наш возница, просматривая голубую даль из-под руки.— Здесь уж все камень пошел, куда ни глянь.

Вблизи Уральская Сопка из однообразной каменной массы превращается в рассевшуюся скалу, точно изгрызенную по краям. Можно рассмотреть трещины и глубокие расселины, которыми изборождены главные раскаты; вершина разделяется на несколько отдельных пиков с острыми изломами. К сожалению, в самый интересный момент, когда, кажется, подъезжаешь уже к самой горе, она вдруг скрывается за линией леса и появляется опять только тогда, когда вы ее проедете,— она остается в стороне, кажется, верстах в трех. Эта Сопка известна под названием Александровской, в отличие от другой Уральской Сопки, которая значительно выше и достигает высоты в 2941 фут, над уровнем моря. Но еще выше этих двух сопок гора Большой Таганай, с своей Круглой Сопкой, достигающей высоты в 3949 футов.

Южный Урал, начиная от г. Юрмы, разветвляется на три параллельных хребта: осевой кряж собственно Урала, на восток от него уже упомянутые нами выше Ильменские горы, а на запад хребет Уреньги, начинающийся г. Таганаем. Уральская Сопка стоит на самой линии водораздела, так что мы здесь самым очевидным образом переползали из Азии в Европу — позади нас реки принадлежали к обскому бассейну, а впереди уже начиналась система р. Белой. Немного южнее сбегает вольная казачья р. Яик, так что здесь переплелись между собой три речных системы, образуя пеструю сетку бойких горных речек и речушек. Замечательно то, что западное разветвление — хребет Уреньги значительно выше осевого массива Урала, а потом то, что геологическое строение здесь очень резко распадается на две полосы — на восточном склоне идут граниты, серпентин, кварцы, а на западном преобладают известняки, песчаники и сланцы, т. е. породы метаморфические. Кроме этих трех основных разветвлений, здесь проходит в разных направлениях много других побочных горных хребтов и отдельных гор. Вообще, это настоящее царство гор, пред которым наш Средний Урал является только рядом холмов,— мы говорим о той части Среднего Урала, где проходил оставленный теперь сибирский тракт.

— Какие красивые места и как странно, что все это пусто...— заметила моя спутница, любуясь горами.— Помилуйте, настоящая пустыня. Какой-нибудь Златоуст, Миясский завод, Сыростант — и обчелся.

Действительно, восхищаясь красотами Южного Урала, невольно поражаешься его малонаселенностью, как и в Кыштымской даче, точно едешь в каком-то заколдованном царстве, куда не пускают живых людей. Эта пустыня объясняется очень просто: не у чего жить, как и в Кыштымской даче. Там владельческая земля, на которой обыкновенному партикулярному человеку «нет хода», а здесь казенная заводская дача в 10 000 квадратных верст, тоже, значит, партикулярному человеку «заказаны все пути-дороженьки». Обратите внимание, что достаточно одного слова «заводский», чтобы десятки тысяч квадратных верст богатейшей и единственной в своем роде земли пустовало, как в первый день творения. На владельческих заводских дачах блюдет свой «интерес» рука заводского «фундатора», а здесь царят горные инженеры, не менее строго блюдущие «интересы» казны.

В том и другом случае получается один и тот же результат: безлюдье и пустыня, точно в самом слове «заводский» кроется какая-то всесокрушающая и все уничтожающая роковая сила, которая очерчивает мертвой линией свои владения. Положение решительно безвыходное, и в то время, когда пустуют эти горнозаводские округа, наша краса и гордость, заключая в себе неисчерпаемые национальные сокровища, живая рабочая сила околачивается около разных пустяков, не находя себе приложения.


Окрестности Златоуста прелестны. Спустившись от Сопки, вы несколько времени едете красивым сосновым бором, который, наконец, точно расступается и открывает новый вид на спрятавшийся в горах швейцарский городок. Впереди большой пруд, в него вдается крутым отрогом гора Косатур, а в глубине опять гора, и последние домики прячутся у ее подножья.. Собственно, города еще не видно, а только предместья и часть набережной с собором. На берегу уже красуются заимки или дачи — трудно разобрать — это на ближайшем плане. Потом тракт поворачивает, и вы несколько времени едете по пустому болоту. Вот и плотинка, и мост и первые чистенькие домики предместья. Дорога огибает пруд и гору Косатур по широкой оригинальной улице, где часть домов, как гнезда ласточек, лепятся прямо по скату. Издали и вблизи это выходит очень оригинально, хотя для обывателей и не совсем удобно. Некоторые постройки взобрались уж что-то очень высоко и любопытно поглядызают вниз своими окнами с белыми ставнями,— это последнее составляет особенность златоустовской архитектуры и придает домикам такой чистенький и даже кокетливый вид.

— Это у немцев научились,— объясняет моя компаньонка.— В Златоусте целая немецкая колония — вот и белые ставни появились.

Предместье кончается, и выдавшуюся в пруд часть горы мы объезжаем по широкой дамбе с деревянными перилами. Через: пруд, тоже у подножья горы, виднеется другое предместье — такие же чистенькие домики, как и в первом. На пруду несколько лодок. На одной слышится дружная немецкая песня. Дело к вечеру, и хитрый златоустовский немец дышит свежим воздухом. Но вот дамба кончается, и на повороте открывается третий вид на Златоуст: впереди заводская плотина, под ней целый ряд фабрик, около собора хорошенькая площадь, прямо — большой управительский дом, который так и глядит хозяином, а дальше правильными рядами вытянулись чистенькие домики, упираясь в гору, которая на заднем плане делает крутой поворот. Впереди тоже гора с часовенкой наверху. Вид очень и очень хороший, хотя сразу и нельзя окинуть глазом всего — такой точки вы не найдете, потому что сдвинувшиеся около пруда две горы разделяют поле зрения.

На плотине, где устроен деревянный помост, выдавшийся на сваях в пруд, сидит и гуляет «чистая публика» — несколько дамских шляп, две горноинженерских фуражки и даже какой-то военный мундир. Настоящий город, одним словом, и все «форменно», как говорит наш возница.

— Ступай прямо к почтовой конторе...— объясняю я.— Там будет улица, повернуть направо, и тут четвертый с угла каменный двухэтажный дом с мезонином.

Умудренные предшествовавшим опытом, мы заранее запаслись необходимыми сведениями, где остановиться, а то в Златоусте, хотя он считается уездным городом, «проезжающих номеров» не полагается. Мы едем по главной площади, кое-где усыпанной каким-то необыкновенным зеленым песочком, и, миновав небольшой гостиный двор, поворачиваем направо в улицу, по самой середине которой в глубокой канаве, забранной досками, с шумом несется безымянная горная речка. Отыскался и дом с мезонином. Около ворот сидят обыватели самым патриархальным образом, и, видимо, наше появление производит сенсацию. Пока я хожу проситься на квартиру, около экипажа собирается уже кучка любопытных: кто приехал? откуда? зачем?.. В домике повторяются те же вопросы, причем старушка-хозяйка очень недоверчиво смотрит на меня и несколько раз повторяет:

— Кто же это вас к нам-то послал?..

Я называю фамилию и, кажется, перепутываю.

— Нет, таких что-то мы как будто не знаем... В Кыштыме у нас есть родственники, только не так пишутся.

— Да ведь вам все равно: мы только на два дня. Остановиться больше негде, пожалуйста, не откажитесь принять...

— Конечно, у нас мировой посредник останавливается, только он еще с покойным мужем был знаком. Чеканов. Может быть, слыхали?

Это производится поверочное испытание через окольных людей, но я г. Чеканова совсем не знал, на мое несчастье. Еще один момент, и я чувствую, что отказ уже висит в воздухе. Хватаюсь за последнее средство:

— Мы едем на своих лошадях... Со мной одна дама, которая не совсем здорова...

Жулики и разбойники редко ездят на «своих» лошадях и никогда не возят с собой больных дам,— последнее средство оказало свое действие, и старуха, наконец, сдается.

— Что же, милости просим,— говорит она уже с известным участием.— На кумыз едете?..

— Да, да...

— У меня родная дочь на кумыз тоже ездила... да.

После чая и короткого отдыха мы ходили осматривать город. Вблизи он так же хорош, как и издали. Быстрая р. Ай делает у горы Косатура крутое колено, и на образовавшемся мыске вытянулось до десятка маленьких чистеньких уличек — это центр. От небольшого рынка в гору идет широкая улица, где устроилась немецкая колония; есть кирка, немного забытая, а по ту сторону пруда — Фриденталь. Златоустовские немцы своим существованием здесь обязаны фабрике холодного оружия, основанной в Златоусте в двадцатых годах настоящего столетия; их выписали из Германии как хороших мастеров, могущих насадить новое производство. Семейные добродетели и необычайная плодливость немцев хорошо известны всему миру, и златоустовская немецкая колония послужила немецким рассадником для всего Урала: и производство утвердили, и себя не забыли.

Общее впечатление от этого городка самое мирное и хорошее. Получается что-то среднее между заводом и городом, но все это в маленьких размерах, сколько нужно для 20 тысяч населения. Мне лично больше всего нравится бойкая горная р. Ай и обступившие ее горы: Косатур, Мис, Паленая, Татарка и т. д. В глубине тяжелыми синими массами поднимается Таганай, разделяющийся на три ветви — малый, средний и большой. Мы долго гуляли по берегу р. Ай, где за фабрикой вытянулась такая красивая набережная с такими уютными, прелестными домиками. Мимо нас два раза проскакала кавалькада — две амазонки и несколько наездников. С г. Косатур спускалось стадо коров; животные лепились по горной извилистой тропинке, как козявки. Тихо и мирно все, не слышно разухабистой песни или пьяного крика, как это бывает по вечерам в настоящих городах. В домах уже зажигались огни, когда мы вернулись на квартиру, очень довольные этим затерявшимся в горах красивым уголком. К златоустовским прелестям необходимо прибавить еще необыкновенную дешевизну здешней жизни, как могут жить только люди в приличном отдалении от настоящих благ всепожирающих центров.

Квартира нам попалась очень уютная и чистенькая, и маленькое недоразумение произошло только по вопросу об ужине: старушка-хозяйка наотрез отказалась уделить нам что-нибудь из своей трапезы.

— У нас постное все...— повторяла она.— Вам не понравится.

— Нельзя ли что-нибудь приготовить? — говорил я.— Сварить уху, сделать бифштекс... наконец, просто сварить яиц. Андроныч может ответить за настоящего повара. Переговоры закончились открытием, что наша хозяйка — раскольница федосеевского толка и не желает уступить нам свою посуду, которая «обмиршится». Потом последовало второе открытие: в уездном городе Златоусте не было не только «проезжающих номеров», но ни одной гостиницы или трактира, откуда можно было бы получить ужин или что-нибудь вроде ужина. Это уж даже слишком патриархально... Есть аптека и два клуба — общественный и благородный, но и в последних учреждениях можно получить ужин только по специальной протекции или по заказу, за сутки вперед. Пришлось помириться на сухоястии.

Моя компаньонка была специалисткой по части староверия, и это послужило причиной нашего сближения с хозяйкой. Старушка даже обрадовалась, встретив знающего человека и сейчас же показала нам свою моленную с старинными почерневшими образами «писаными», а не «мазаными». Древняя иконопись производилась на яичном желтке, а не масляными красками — в этом первое и главное различие между настоящим древлеотеческим писанием и православным мазаньем.

— У нас все старички и старушки служат,— объясняла хозяйка: — по поморскому согласию держится...

Мы долго разговаривали на эту тему, и наша хозяйка пришла в такой восторг от эрудиции моей спутницы, что предложила ей спеть несколько стихир по-настоящему. Та отказалась по болезни, и старушка спела одна что-то такое монотонное и грустное, что могло сложиться только в глухих лесных скитах и по разным трущобам, где скрывались поморцы. Как оказалось потом, наша старушка служила в своей общине «за уставщицу».

Разговорившись, старушка между прочим передала очень трогательный эпизод о смерти своего мужа.

— Он торговал, мой-то муж, и все по ярманкам ездил,— рассказывала она, покачивая головой.— От этого и в землю ушел... Поехал как-то зимой в Шадрино, а кучер у нас новый, только что нанялся. Вот приезжают они в город. Ну, муж по своим делам. Только ему и говорят: «Иван Фомич, все ли у вас в порядке?» — «А что» — говорит.— «Да кучерок-то ваш в кабаке пирует и двадцатипятирублевую бумажку разменял»... Тут уж муж-то мой и спохватился — как раз этой бумажки и недостало. Ну, сейчас позвал он кучера, двери запер,— а из себя могутный был мущина — и говорит: «Ты у меня украл». Кучер-то вместо того, чтобы повиниться во всем, начал запираться, ну, Иван Фомич и вышел из себя — схватил кучера и давай его колотить. Уж он его бил-бил, бил-бил, разгорелся весь да с жару-то два ковша квасу со льдом и выпил, а потом опять кучера бить и еще пуще разгорелся и опять квасу... Кучер-то сознался, а Иван Фомич и захворай. Так больного и домой привезли. Ну, я вижу, дело неладно: сырой человек, разгасило его, надо дохтура. А Иван Фомич и слышать ничего не хочет: «Не подпущу, говорит, твоего дохтура близко, и конец тому делу». И, ведь, не подпустил, как его не уговаривали. «Совестно, говорит, мне, потому как я сроду не лечивался...» Три недели вылежал, и все это с кучером воевал, как обнесет его. Старушка одна пользовала его и научила меня: возьми, говорит, спирту и налей ему на утробу... Я так и сделала, а как налила спирту — только дым пошел. Ну, уж тут я и сама догадалась, что Иван Фомич совсем в худых душах. Так, от сущих пустяков в землю ушел, а жить бы как ровно надо... Теперь вот двадцатый годок пошел, как вдовой живу. Дочь была да тоже померла, остался один сын да и тот...

Единственный сын старушки оказался «соломенным вдовцом»: жена, тоже из федосеевского толка, бросила его и вернулась в родительский дом. Всего печальнее было то, что как невенчанную, ее нельзя было водворить к мужу даже по этапу, а не то, что изувечить, как укравшего деньги кучера.

В семье уральских горнозаводских округов Златоуст является самым младшим членом — он построен в «башкирском Урале» тульскими кузнецами, братьями Мосоловыми только в 1750—54 гг.. в качестве железноделательного завода. В 1768 г. Златоустовский завод отошел от Мосоловых в руки тульского купца Лугинина, который кроме этого купил у графа А. Строганова завод Саткинский и построил сам заводы Миясский и Артинский. Во время пугачевщины эти заводы были разорены и сожжены. В 1797 г. один из наследников Лугинина продал все эти заводы именитому московскому купцу Кнауфу, а от последнего они в следующем году поступили в ведение государственною ассигнационного банка. Потом Кнауф взял эти заводы «на содержание» от казны, а потом в 1811 г. за казенный долг они были от него отобраны. В конце концов, Златоустовский горный округ окончательно отошел в казну, в которой состоит и сейчас.

Мы уже говорили выше, что по пространству он равняется 10 000 квадратных верст. Его минеральные сокровища буквально неистощимы и поражают своим разнообразием: богатейшие железные руды, медь, золото, серебро, цветные камни, графит (в самом Златоусте, недалеко от Фриденталя) и т. д. Эти исключительные условия привлекали к себе постоянное внимание людей науки, и здесь трудились особенно усердно европейские ученые. О Златоустовском горном округе существует громадная литература, в которой блестят такие имена, как Паллас (он первый открыл здесь существование золота, о чем тогдашние рудознатцы и заводские фундаторы даже и не подозревали), одновременно с ним (1768—69 г.) путешествовал здесь академик Лепехин, потом Фальк, Герман (открывший коренное различие в строении восточного и западного склонов Урала), в 1828 г. академик Купфер (климатология, орография и геология), в 1829 г. явился сюда светило европейской науки А. фон Гумбольдт в сообществе Эренберга и Г. Розе (исследования этих ученых составляют эпоху в изучении Урала, особенно классическое сочинение Г. Розе), в 1840 г. изучали Южный Урал английский геолог Мурчисон (исследование осадочных образований), французский палеонтолог Вернейль, граф Кей-эерлинг и т. д. К этим именам нужно прибавить почтенные исследования русских ученых, как Гельмерсена, Гофмана, Н. И. Кокшарова, Барбот-де-Марни и последнюю работу горного инженера И. Мушкетова.

Все эти ученые-исследователи, говоря строго, только еще начали изучение непочатого края, и благодарному потомству остается еще сделать очень много. Пока можно сказать только то, что Златоустовский горный округ заключает в своих недрах баснословные богатства и что при более точном изучении этого края количество этих богатств должно увеличиться в возрастающей прогрессии.

В Златоусте мы прожили несколько дней, выжидая, главным образом, хорошей погоды, чтобы съездить на гору Б. Таганай. До нее от города считают верст семнадцать, т. е. до подножия, а подъем на самую гору сам по себе. Но погода стояла серенькая и перепадали маленькие дождички, так что пришлось отказаться от этой поездки.

— Мудреная эта гора,— объяснял один обыватель, к которому я обратился с просьбой о проводнике. — В сильное вёдро тоже нельзя туда ездить: марево... Глаза слепит, и ничего не увидишь. Самое лучшее, ежели попасть туда сейчас после дождя, не в очень пасмурную и не в очень ясную погоду.

— Но ведь этого нужно ждать не одну неделю?..

— У нас погода здесь очень капризная... Как заберется в горы ненастье, так в другой раз целый месяц стоит. Тучка перекатывается с горы на гору, а вылезти не может... Тоже вот и лес задерживает: страшенные трущобы есть. Как-то искали дерево для Уфы, нужно было телеграфный столб поставить на р. Белой, чтобы проволоку над рекой повесить, так столбик-то требовался в двенадцать сажен длины и в вершине двенадцати вершков. Послали сюда искать и нашли лиственницу – как раз в меру вышла. Страшенные леса здесь...

В ожидании погоды мы бродили по городу и знакомились с его наружной и внутренней физиономией. Между прочим, мне нужно было отыскать одного знакомого, адреса которого я не знал. Спросил того-другого, никто не знает. Адресного стола в Златоусте нет,— как быть?.. Пришлось пуститься на хитрости. Иду прямо в аптеку, спрашиваю какого-то лекарства и, между прочим, справляюсь об адресе.

— Вам Абрама Абрамыча? — обязательно засуетился аптекарь, очень подвижный и всезнающий человек — Это... позвольте... я сейчас спрошу жену, она знает.

Через минуту адрес готов: выйти к рынку, повернуть направо в гору, там на левой руке стоит дом с мезонином, а перед домом липа — в результате и получится искомое неизвестное. Поблагодарив за адрес, я по пути осведомился, отчего в Златоусте нигде нет садиков, почему златоустовские немцы бегут из своего гнезда и где пообедать. Аптекарь оказался очень словоохотливым и милым человеком и немедленно удовлетворил по всем статьям.

— Климат здесь скверный,— объяснял он:—даже овощи не дозревают... Например, бобы или огурцы. Да... Обед вы найдете в клубе и лучше, если вы прямо отправитесь прямо в благородный. Да... Что касается наших немцев, то, видите ли, решительно нечего здесь делать: поневоле уйдешь. Производство везде сокращают, своих промыслов никаких нет. Единственная надежда осталась на железную дорогу, что она нам скажет... От Уфы уже ведут к нам линию, а здесь сейчас гостит целая партия путейских инженеров.

Побродив по городу и слазив на гору к часовенке, откуда открывается прелестный вид на весь город и на окрестности, мы отправились добывать обед. Зайти прямо в благородное собрание в наших дорожных костюмах мы не решились, а сначала попытали счастья в общественном клубе. Звонок у подъезда оторван. Подымаешься по лестнице во второй этаж. В передней пусто, налево в буфете тоже, а дальше пустые залы. Я кашляю и несколько раз вызывающе повторяю: «Послушайте»... Никто не откликается. Заглядываю за прилавок буфета — там валяется овчинная шуба, и больше ничего.

— Послушайте... кто-нибудь есть здесь? — начинаю кричать и даже стучу ногами, чтобы разбудить сонное царство.

На стук является господин в шапке и, не снимая последней, заявляет, что обед мы можем найти только в благородном собрании. Нечего делать, от судьбы не уйдешь — пришлось отправиться в центр Златоустовской фешенебельности, где, наконец, мы и получили обед. Привожу эти мелочи, как характеристику житейской обстановки глухого провинциального городка еще не затронутого даже трактирно-сюртучной цивилизацией.

Но Златоуст отличается не только отсутствием трактиров — в нем нет также и ни одного средне-учебного заведения: ни гимназии, ни прогимназии, а только одно уездное училище и то, кажется, открыто недавно. Вас это удивляет: целый город и одно уездное училище. Прибавьте к этому еще то, что это единственный город в России, который существует как бы между небом и землей: у него нет своей земли. Секрет этой музыки заключается в том, что Златоуст преобразован в уездный город в 1865 г. из казенного горного завода, и горное ведомство до сих пор ни за что не желает поступиться своими правами, связанными с землей. Город остается без земельного надела, и это порождает массу совершенно ненужных недоразумений: нужно бутового камня — обращайся за разрешением к соответствующей горной власти, просите, ждите благосклонного ответа и в заключение платите за каждый вершок земли. Почему же, спрашивается, целый город в течение 20 лет не может добиться земельного надела? Очень просто: здесь прежде всего замешаны интересы горного казенного дела, которое на все и всех накладывает свое «табу», а в результате получается уже упомянутое нами выше безлюдье.

Из этого примера вы видите, что целый город бессилен против казенных интересов и постепенно вымирает. Нельзя выкопать ямы, срубить дерева, выковать гвоздя, обжечь горшка — везде страдает интерес казны. Уж, кажется, на что немец хитер, а и тот не выдержал и бежит из Златоуста, куда глаза глядят. В этом переполненном до краев богатствами крае даже немцу «нечего делать»...

Является предположение, что, при таком строгом отношении к казенным интересам, эти последние должны процветать наивящим образом. Ничуть не бывало...

Казна является здесь тоже страдательным лицом, и горное казенное дело едва-едва влачит свое существование. Достаточно указать на тот факт, что в самом Златоусте работы все сокращаются и сокращаются, так что сейчас нет и половины производства сравнительно с недавним прошлым. Если частные заводчики могут ссылаться на кризис, то горное казенное дело лишено и этого оправдания, потому что оно работает по специальным казенным заказам, и притом на такое ведомство, как военное. Запрос на разный воинский снаряд, холодное оружие и всякую «ратную сбрую» растет, следовательно, должно возрастать и производство, а получается обратное явление. Как это выходит,— нужно спросить горное начальство.

— Помилуйте, нашим горным заводам нельзя давать серьезных заказов,— объяснял один знакомый артиллерист-офицер.— И приготовят скверно, и против заграничного вдвое дороже. Мы не можем принимать дрянь по двойным ценам...

Горные инженеры со своей стороны обвиняют военное министерство, которое слишком придирается к их изделиям, не дает постоянных заказов и непременно лезет с самыми выгодными заказами за границу. Эти проклятые иностранные заводчики наживаются самым бессовестным образом, а казенное горное дело остается при собственном печальном интересе. Кто тут виноват — судить трудно, а только казенный «интерес» на Урале, как говорится, ни себе, ни людям.

Приведем несколько цифр производительности златоустовского горного округа за 1883 г. Всех действующих заводов считается четыре: в Уфимской губернии — Златоустовский, Кусинский и Сагкинский, и в Пермской — Артинский. Главное производство — чугунолитейное и стальное, а в Златоусте выделка холодного оружия и в Артинском заводе — производство кос. В течение года разрабатывалось 7 железных рудников (30 рудников бездействовало), руды добыто около 21/2 миллионов пудов. Выплавлено чугуна 851 770 пудов, железа приготовлено 60 000 пудов и стали 9 711 пудов. По отдельным заводам приготовлено чугунных снарядов: в Златоусте 21 403 штуки, в Сатке —24 тысячи и в Кусинском —22 750 снарядов; кроме того в Златоусте выделано стальных стволов и коробок 13 725 штук, клинков и шашек 7 116 штук, в Артинском заводе 49 096 кос и в Сатке разных стальных изделий 2762 штуки. Всего на этих заводах «обращалось» рабочих по горнозаводским работам 1511 человек и на вспомогательных 1642 человека, всего, следовательно, около 3 тысяч с небольшим. Если принять во внимание все пространство округа, то один рабочий приходился на три квадратных версты.

Главную славу Златоуста составляют его стальные изделия, это, так сказать, articies de Zlatoust. Насаждено это производство немцами, выписанными в 1816 г. из Золингена специально для выделки «белого оружия». Приготовляют столовые ножи и вилки, хирургические инструменты, столярные и т. д. Публика берёт нарасхват главным образом стальные изделия с вытравленными рисунками и золотой насечкой, хотя для получения этих редкостей нужно ехать самому в Златоуст, потому что в вольной продаже даже на Урале вы едва ли где-нибудь их найдете. Если сбыт каслинского художественного литья обставлен невозможными условиями, то про златоустовские стальные изделия можно сказать прямо, что они совсем отсутствуют на рынке, а ехать специально в Златоуст, чтобы купить дюжину ножей и вилок, не совсем удобно. Мне хотелось побывать на златоустовской фабрике, особенно посмотреть на работу так называемого «украшенного цеха», но это оказалось невозможным: ходил в контору просить разрешения, но не было «самого», а у меня не было времени и терпения его ждать, потом подвернулся какой-то праздник. Пришлось ограничиться мастером Антоновым, у которого существует продажа златоустовских изделий. Мы подъехали к небольшому деревянному домику с вывеской. Хозяина не было дома, но за хозяина «ответила» хозяйка, очень разбитная и набившая с господами руку женщина. Она показала нам весь свой товар: несколько дюжин столовых ножей и вилок, ножи для резания плодов, ножи кабинетные и т. д. Вещицы были недурные и сравнительно продавались недорого, но с избитыми рисунками и одной определенной формы.

— У вас есть мастерская? — спрашивал я, когда осмотр и продажа были закончены.

— Да, есть...

— Можно посмотреть? — Милости просим...

Мы отправились через двор в низенькую и грязную постройку, где без всякого дела сидел какой-то мужик.

Хозяйка показала ножи и вилки в черном деле, как они получаются прямо из кузницы, потом принялась собственноручно вертеть большое деревянное колесо, а мужик показал, как идет отточка.

— А как рисунок травят? — спросил я, неудовлетворенный этой работой.

— А это уж у мастеров... С дюжины работают украшенные мастера.

Одним словом, заведение мастера Антонова служило только комиссионерской конторой на кулацкий лад, — такие же «мастерские» существуют у нас в Екатеринбурге по «каменнорезной масти». Производство стальных изделий казенным «хозяйственным» способом, признаться, меня мало интересовало, а знакомиться с златоустовскими кустарями нужно много времени. В сущности, здесь происходит то же самое, что и с каменными изделиями: сотни кустарей эксплуатируются двумя-тремя «мастерами» — и только. Специальный интерес здесь сосредотачивается только в том, как златоустовские кустари обходят драконов закон о запрещении огнедействующих заведений, распространенный одинаково на весь Урал — стальные вещи без огня не сделаешь.

Говоря о казенной мануфактуре, нельзя обойти молчанием те неприятности, которые постигли златоустовские изделия на художественно-промышленной выставке 1882 г. в Москве: экспертиза раскритиковала и «рыхлую литую болванку», и штампованные коробки, и наружный вид артинских кос.

Очень жаль, если все это правда, особенно, что златоустовское производство даже в своей специальности идет под гору. Мы, с своей стороны, можем сказать только то, что нового в Златоусте мы ничего не нашли да его и нет. Работы сокращаются, и старые мастера уходят, куда глаза глядят: уж если немец уходит, так русскому мастеру и бог велит. Это последнее является печальным и неприятным заключением, но что делать, если все наше горное дело является тем ленивым евангельским рабом, который закопал свой талант в землю и упорно не желает ничего знать. Плохо, бедно и никакого выхода впереди; кроме одной железной дороги, которая должна, по меньшей мере, развязать всем руки... Несбыточная и плохая надежда.

Познакомившись ближе с внутренней жизнью Златоуста, вас прежде всего поражает совершающийся здесь процесс омертвения, как и в

Кыштыме — там люди, лежа на золоте, скоро 6удут умирать с голода, а здесь бегут от голодной смерти. Казенные горные инженеры могут сказать, как говорил Филипп II король испанский, что они согласятся управлять, пустыней, только не оставалось бы под их державой ни одного еретика — в данном случае, всякого партикулярного человека, который вдруг захотел бы сам работать, своим собственным средством и своим умом.

Златоустовский горный округ является великолепным и самым наглядным примером того, как ведется казенное горное дело и к чему оно приводит. Уж если частные владельческие заводы из рук вон плохи, то казенные совсем никуда не годятся.

К этому привел полуторавековый, тяжелый и дорогой опыт. Где же выход?.. Выхода, читатель, при настоящих порядках нет и не может быть: заедает все канцелярщина и специальная горноинженерская закваска. Но если бы нам предложили выбрать которое-нибудь из этих двух зол, то мы остановились бы на казенном горном деле, потому что хотя оно и хуже частного, но по крайней мере из него возможен некоторый проблематический выход: казенная собственность хороша уже в том отношении, что она может отойти впоследствии в частные руки на более рациональных условиях — может быть, здесь разовьются промышленные артели, которые будут арендовать землю у казны, может быть, явятся мелкие акционерные компании и т. д. Именно ввиду этих возможностей казенное горное дело в наших глазах имеет большой «преферанс» над частным заводовладельческим интересом.

Да, грустное впечатление производит Златоуст при ближайшем знакомстве с его устоями, и это впечатление только усиливается внешними красотами и «преизбыточествующими сокровищами». С этим грустным чувством я и уехал из Златоуста, точно от постели, тяжело больного человека...

— Все наше горе в горных инженерах,— говорил на прощанье один знакомый златоустовский обыватель.— Они являются на заводы уже пропитанными всевозможной канцелярщиной, барством и прожигательными инстинктами... Исключения везде есть, но в общем это верно. Ведь это настоящая корпорация: Семенов 71-й, Гаврилов 23-й... Одним словом, своя семья, где рука руку моет. Танцоры какие-то... Кстати, читали вы паршивую книжонку г. Восклицательного Знака «О женщинах»?

— Нет, но слышал о ней...

— Вот самое лучшее, что было только произведено нашими горными инженерами. «История русского балета» и «О женщинах»— это произведения очень видного лица в горной семье, которое занимает важный пост. Как это вам понравится? Да и что им делать... Вы знаете, что эмеритурная касса горных инженеров устроена в лучшем виде, так что вы совершенно обеспечены на черный день.

— Да, слыхал.

— Бывают такие случаи: человек выслужил пенсионный срок, но еще в силах работать и, что бы вы думали — он должен выходить в отставку, потому что пенсия больше казенного жалованья. А знаете, как образовалась эта беспримерная эмеритура?... Очень просто: все мастеровые, урочные и непременные работники в крепостное время должны были отчислять из своих заработков известный процент в эмеритуру и отчисляли, а когда крепостное право рухнуло — все деньги и остались в кассе и пошли на пенсии специально горным инженерам. А ведь это страшные суммы, потому что тут стянуты были такие округа, как Екатеринбургский*, Златоустовский, Гороблагодатский и частью Богословский. Ведь это с миру по нитке — голому рубашка...

— А все эти рабочие разве не получают пенсии?..

— Какие там пенсии, тем более, что большинство не дорабатывает своего срока и уходит с казенной работы. Ну, деньги и остаются в эмеритуре... Это уж верно, и кого угодно спросите.

Мне случалось слышать от стариков рабочих, жаловавшихся на «пенсию», причем дело шло о нескольких рублях; но из этих ничтожных величин вырос громадный капитал, обеспечивающий старость привилегированных горных людей. Факт очень веский сам по себе и не требует объяснений...

Побывать на Таганае так нам и не удалось: погода не выбралась. Нужно было ехать назад, в киргизскую степь. На прощанье старушка-хозяйка назидательно объяснила нам, что кофе проклят пятнадцать раз и что от него все беды идут на «испроказившийся» народ, и в том числе и специально златоустовские злоключения, потому что немец пьет кофе. Это объяснение если несправедливо, то наглядно.

— Пустое место — этот самый Златоуст,— говорил наш возница, когда мы выезжали из города. — Так, одно название... Глядеть, оно баско, а есть нечего.

Лошади отдохнули и весело катили тяжелую повозку. Вот и городская площадь, усыпанная зеленым песочком, и управительский дом, и фабрика, и г. Косатур. Вон и часовенка, куда мы поднимались, просто даже обидно делается за этот красивый горный уголок, обреченный «напрасной смерти».

Фантазия услужливо рисует целый город фабрик и мастерских. Сотни тысяч рабочего населения кормится от благодатных земных недр, дымятся трубы, пыхтят паровики, шумят колеса, и трудовое хорошее довольство развивается кругом. Ведь в такой фантазии, право, нет ничего невозможного, но как она далека от бедной и безлюдной действительности...

— А ведь проклятущая втулка-таки изломалась! — неожиданно заявляет Андроныч, когда мы начинаем подниматься к Уральской Сопке.

— Когда изломалась?..

— Дорогой изломалась... Стал мазать заднее левое колесо, а она — на несколько частей, как сухарь.

— Что же ты не сказал, когда были в Златоусте?

— И то надо бы сказать...

— Ведь теперь негде починивать да и некогда.

— В этой степе гвоздя не найдешь, не то что колесо починить... -

Получается маленькое недоразумение. Я припоминаю, что это та самая втулка, которую Андроныч так усердно заклинивал еще в Екатеринбурге и что я тогда предупреждал его и т. д.

— Ничего, доедем...— добродушно говорит наш возница, потряхивая головой.— Не мы первые... Вот только из камней выехать, а там уже по степе дорога мягкая пойдет
".
Tags: Златоуст, Мамин-Сибиряк, Уральская Швейцария
Subscribe

  • Фото весенней природы

    Недавно прогулялся на дачу, по дороге немного пофотографировал.

  • Златоуст, вид с северо-запада

    На снимке - вид в сторону улицы Карла Маркса со стороны Северо-Западного района города Златоуста. Сфотографировал позавчера.

  • Велотуризм в Златоусте

    В Златоусте вчера заметил туристов на велосипедах. Возможно, они путешествуют на большие расстояния. Сфотографировал одного из них.

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments